द्रीना पर पुल
फ़िलिप द्वोर्निक, 13 मई 2026
हाल में इवो आंद्रिच का «द्रीना पर पुल» पढ़ा और बहुत ख़ुशी है कि कातोब्लेपस प्रकाशन के आत्मीय पुस्तक क्लब में इस उपन्यास पर चर्चा कर सका।
यदि मानें कि तेज़ संचार ने दुनिया को «वैश्विक गाँव» बना दिया है, जो मैक्लुहान के अनुसार «हर विषय पर असहमति बिल्कुल सुनिश्चित करता है», तो पूरी दुनिया बोस्निया जैसी है। उपन्यास पढ़ने से पहले सोचा था कि यह आज के लिए प्रासंगिक होगा; अब पक्का है कि ग़लत नहीं था।
मैं उपन्यास में धीरे-धीरे आगे बढ़ा। पहले पन्नों से अंत तक एक महीने से ज़्यादा लगा; अंतिम हिस्सा पुस्तक क्लब की बैठक के ठीक पहले पढ़ा। साथ में आंद्रेई बेली का «मॉस्को का सनकी» फिर पढ़ रहा था — आंद्रिच से बहुत तीखा अंतर। दो महाकाव्यात्मक कथाएँ, लेकिन शैली और संरचना में कितनी दूर। बेली — विचित्र-विरूप, संगीतमय, विशेषणों और नए शब्दों में हद से ज़्यादा आविष्कारशील; आंद्रिच — रूखे और सख़्त, अलग खड़े, मनुष्य के सबसे जंगली व्यवहारों के वर्णन में जानबूझकर वस्तुनिष्ठ और प्रकृतिवादी। बेली — बेचैन, दावेदार और सुरुचिपूर्ण, पीड़ादायक ढंग से व्यंग्यात्मक और चमकदार; आंद्रिच — प्रज्ञावान, धीमे स्वर वाले, अक्सर मितभाषी, बिना सजावट सामान्य जीवन का वर्णन करने वाले, सूक्तिपरक, घटनाओं और लोगों पर निर्भीक निर्णय देने वाले, आने वाली पीढ़ियों को जीवनानुभव सौंपने के अपने अधिकार पर आश्वस्त — बेंजामिन के «कथावाचक» जैसे।
आंद्रिच के उपन्यास की संरचना पर नहीं बोलूँगा। इतना काफ़ी है कि नायक एक पुल है और हम जन्म से मृत्यु तक उसका जीवन देखते हैं। उसके आसपास नदी के पानी की तरह पीढ़ियाँ बहती हैं, सत्ताएँ बदलती हैं, आवेग उमड़ते हैं और किंवदंतियाँ बनती हैं, व्यक्तियों और पूरी जातियों की नियतियाँ चमककर बह जाती हैं। बोस्निया का जटिल और त्रासद इतिहास भी नहीं बताऊँगा, जिसे उपन्यास से मानचित्रावली की तरह जाना जा सकता है।
यहाँ इस विशाल उपन्यास के बस दो अंश रखूँगा। उसमें शांत, छिपा हुआ दर्द व्याप्त है, जिसे जल्दबाज़ी में पढ़ने पर पकड़ना भी कठिन हो सकता है। महान वज़ीर मेहमेद पाशा, समझदार व्यापारी अली होजा, कुशल और पकड़ रखने वाली होटल-मालकिन लोतिका, बरबाद शराबी साल्को काना और राष्ट्रीय पुनर्जागरण की भावना से भरे कवि यांको स्तिकोविच का दर्द — जो पुल पार करते हुए उतना ही निराशाजनक ढंग से रास्ता खो चुका है। पहले अंश ने मुझे उन वादों की याद दिलाई जो दुनिया पंद्रह साल पहले करती थी, जब मैं विद्यार्थी था।
नीचे उपन्यास के उद्धरण मौजूदा रूसी अनुवाद में रखे गए हैं; उनका दोबारा हिंदी अनुवाद नहीं किया गया है।
“Сыновья крестьян, торговцев и ремесленников из захолустного боснийского местечка, без особых усилий получили они от фортуны открытый путь в широкий мир и иллюзию неограниченной свободы. Наделенные всеми особенностями истинных сынов своей родины, они отправлялись в широкий мир и, руководствуясь собственными склонностями, минутной прихотью или капризом случая, более или менее самостоятельно выбирали будущую свою специальность, характер развлечений и круг знакомых и приятелей. Большинство из них не могло и не умело взять много от бесконечного разнообразия благ, представших их взорам, но зато и не было ни одного человека, не возомнившего бы в своей душе, что ему все доступно и все может стать его собственностью. Жизнь (слово, необычайно часто употреблявшееся в литературе, политике и разговорах молодежи тех времен и писавшееся с многозначительной заглавной буквы), эта жизнь представала их взорам необозримым поприщем для приложения освобожденных чувств, пытливой любознательности и ничем не скованной личной инициативы. Беспредельная даль множества дорог открылась им; по многим из этих дорог им не придется ступить ни шагу, но упоительная сладость жизни заключалась в том, что они могли по собственной воле (по крайней мере, теоретически) свободно выбирать и переходить с одной дороги на другую. Все, что сынам других народностей, времен и государств доставалось усилиями многих поколений, сотнями лет упорства и терпения, часто ценою жизни, лишений и жертв, более тяжких и дорогих, чем сама жизнь, — все это им привалило как нежданное наследство, опасный подарок судьбы.
И сколь бы фантастическим и невероятным это ни казалось, все же совершенно очевидно, что в этой среде, именно в те годы переживавшей глубочайший кризис законов общественной и личной морали, которые были ограничены где-то вдали лишь смутной чертой недозволенного и сплошь и рядом противоречиво толковались, принимались или отвергались той или иной группировкой или отдельными лицами, — они могли распоряжаться своей молодостью, как им хочется; свободно мыслить и судить обо всем без исключения, говорить что вздумается, нередко заменяя дела словами, удовлетворявшими их атавистическую жажду громкой и геройской славы бунтарей и разрушителей и не вынуждавших их к решительным поступкам, которые влекли бы за собой какую-либо ответственность. Наиболее одаренные из них презрительно пренебрегали дисциплинами обязательных учебных программ и своими реальными возможностями, со всем пылом юности отдаваясь тому, о чем не имели понятия и что превышало их силы. Трудно вообразить себе более опасный способ вступления в жизнь и более верный путь к высотам беспримерных подвигов или полному краху. Лишь самые блестящие и сильные из них, одержимые фанатизмом факиров, кидались в действие и в нем сгорали, подобно мотылькам, а после в ореоле мучеников и святых (ибо нет поколения, где не было бы своих святых) превозносились до небес своими сверстниками и возводились ими на пьедестал недосягаемого идеала.
Каждое поколение питает свои иллюзии по отношению к цивилизации, при этом одни мнят себя возжигателями ее пламени, а другие — свидетелями ее угасания. На самом же деле огонь цивилизации пылает, тлеет и гаснет в зависимости от того, с каких позиций и под каким углом зрения его рассматривать. Поколение людей, которое сейчас под звездами, в воротах, над водами реки обсуждает вопросы философского, общественного и политического порядка, только иллюзиями богаче других, во всем же остальном оно ничем не отличается от прочих. Оно также полагает, что это оно зажигает факел новой цивилизации и тушит последние вспышки старой, уже догорающей. И может быть, лишь особая приверженность к мечте составляет его неповторимую черту: давно уже на свете не было молодых людей, с такой необузданной смелостью предававшихся мечтам и спорам о жизни, о счастье, о свободе, так мало получивших от жизни и так много принявших от нее ударов, страданий и неисчислимых мук, как предстояло принять им. Однако же в летние дни 1913 года будущее рисовалось им лишь смелым и неясным предопределением. На этом древнем каменном мосту, сиявшем в лунном свете июльских ночей чистой белизной прекрасной вечной юности, вознесшимся над прихотью времен и человеческих затей и измышлений, все это казалось лишь новой захватывающей игрой”.
दूसरे अंश को टिप्पणी की आवश्यकता नहीं।
“И, наконец, настал год 1914, последний в летописи дринского моста. Неспешной поступью земного времени подошел он в свой срок, как и все предыдущие годы, сопровождаемый отдаленным гулом наката опережающих друг друга невиданных событий.
Столько ниспосланных всевышним лет пролетело над городом у моста и скольким предстояло еще пролететь! Но в пестрой череде минувших и грядущих лет 1914 год навек будет стоять особняком. По крайней мере, в представлении тех, кто его пережил. Сколько бы о нем ни спорили и ни писали, им казалось невозможным – по недостатку средств, а может быть, и мужества – выразить словами то, что приоткрылось им тогда в глубинах человеческой судьбы за временным и преходящим. Кто (так полагали они!) сумеет передать лихорадочный озноб, потрясший людские массы и перешедший затем с живых существ на неодушевленные предметы, края и сооружения? Как описать падения и взлеты людей от немого животного ужаса до самоотверженного героизма, от низменного кровопийства и грязного разбоя до величайших подвигов святой самоотдачи, превозмогшей личное «я» и на мгновение приобщающей смертного к сфере высших миров с иными законами? Нет, никогда этого не высказать словами, ибо тот, кто выжил, видев это, лишился дара речи, а мертвые говорить не умеют. Про это не рассказывают, об этом забывают.
Иначе как могло бы повторяться это вновь?”